«EvM» №15(335) 6 мая 2005 года.

21. ЛЕТЧИКИ
Михаил Садовский – член Союза писателей России и российского Союза театральных деятелей. Автор книг для детей, пьес для театра, мюзиклов, радиопостановок, вокальных произведений, написанных на его стихи известными композиторами. С 2000 года живёт в Нью-Джерси. Недавно вышел на английском языке сборник его рассказов “Stepping into the blue”. Литературные портреты, которые публикуются под рубрикой «Размышлизмы», войдут в готовящуюся к печати книгу «Шкаф, полный времени».

В раннем детстве все летают во сне. У некоторых эти полёты затягиваются на всю жизнь — они становятся летчиками.
Я тоже летал в мальчишеских снах, мечтал стать пилотом. Самая романтическая профессия привлекала очень многих в середине прошлого века, когда авиация набирала высоту…
Теперь оглядываюсь и понимаю, что не надо удивляться — вся моя жизнь прошла рядом с лётчиками, переплелась дружбой с ними, хотя специально не выбирал друзей по профессии, как вообще друзей не выбирают…
Первая “самостоятельная” елка, добытая в лесу... Сосед, дядя Серёжа, Ленкин отец, в настоящих лётческих унтах, заправленных в них серого цвета толстенных штанах, и лётческой куртке, отороченной мехом, с узким стоячим меховым воротником, со шлемофоном на голове и тянущимся от него вниз чёрным кабелем с фишкой соединения на конце! А рукавицы: огромные, ясно, что теплые… Вижу, как сейчас! Он был героем для мальчишек округи. Не знаю: летал или состоял в аэродромной службе… Да какое это имело значение! Война только-только закончилась, а он прибыл как раз к Новому году откуда-то с Севера, и пахло от него не морозом (у нас и своего хватало в избытке), а бензином, машинным маслом, табаком, шоколадом, одеколоном — летчиком!
И вот он мне предлагает идти с ним за елкой. Куда? В лес, разумеется, где же берут елки? И я, обмирая от страха, что застукает лесник, иду… нет… лечу, фантазируя на ходу, ступая за широкой спиной дяди Серёжи и пытаясь попадать в его следы в глубоком снегу, мешая действительность с вычитанным из книг… о вынужденной посадке, о дороге “к своим” через непроходимые снега и льды неизведанного Севера…
Это первое, лёгкое прикосновение к мечтаемому, далёкому, тянущему парению, полёту… И на обратном пути ёлка эта, на плече дяди Серёжи, и его запах, и улыбка, и ощущение счастья и доброй силы — на всю жизнь, через десятилетия… Невероятное могущество памяти, превращающее в счастливого человека мальчишку!
Мне кажется, что кроме мальчишеской тяги в небо, в людях той поры, может быть, бессознательно, жила вера, что там, в небе, оторвавшись от ужасов грешной земли, они обретают свободу и счастье, для которых рождены, по словам классика… “Человек рождён для счастья…” Не слепые же были все поголовно - неужели не видели, что происходит в стране?
Паровозостроители Коломенского завода в середине тридцатых отправили в ЦК партии письмо, предупреждая о возникшем в стране культе личности Сталина. И никто(!) из ЦК комсомола Косарева не подписал на себя клевету даже под пытками… Да! Они погибли! Но НЕ МОЛЧАЛИ! А миллионы видели и молчали, задавленные страхом, обманутые обложной пропагандой... А на небе - там свобода!
В начале 80-х при странных обстоятельствах познакомился с замечательным человеком. Дело было летом. Я занимался в своей “Подмосковной деревне" совершенно будничной работой: стоял на крыше обширного навеса и ремонтировал её. Заскрипела и отворилась калитка, она вообще никогда не запиралась, и в неё буквально вплыл человек в военной форме при полном параде сверкающих и позванивающих наград с погонами полковника-лётчика. Я с "высоты полёта" сразу определил, что вижу его первый раз, и подумал, что он ошибся адресом. Но ему нужен был именно я. Пришел он по рекомендации Генриха Гофмана, тоже лётчика, Героя Советского Союза и замечательного писателя, уже всколыхнувшего страну своими публикациями в “Комсомольской правде” о Таганрогском подполье в годы войны. Но сомнение не оставляло. С Генрихом Гофманом я, конечно, был знаком, но он не знал адреса моей "загородной резиденции"…
- Все очень просто! - объяснил гость. - Мне подсказали, что вроде вы в этом посёлке живёте, а не в Переделкино, я и поехал — на удачу! Ну, а здесь со станции в милицию, там и сказали – у самого леса на опушке, - пояснял полковник.
Новый знакомый оказался очень интересным человеком: Героем Чехословакии, почётным гражданином чешского города Рава-Русска, который он освобождал от фашистов, заместитель командира авиасоединения и… писатель. Он писал о том, чему отдал всю жизнь: об авиации и лётчиках, и привёз мне огромную рукопись, около восьмисот (!) страниц о судьбе знаменитого Одесского авиаполка, по-моему, девятого (историки извинят меня за возможные неточности) и его лётчиках, чтобы я её отредактировал.
Честно говоря, это никак не входило в планы моей литературной работы, ну, никак! Но устоять под напором моего гостя, Дмитрия Зильмановича, наверное, никто бы не смог! Он был обаятельно непобедим, по-детски обидчив и бескорыстно, заражающе предан своему делу, если можно так сказать. Просто не мог жить без авиации, и все книжки его связаны с ней. Весь свой тяжеленный, огромный (от плеч до пояса) иконостас наград и парадный мундир он надел (как сам сказал) специально для меня, чтобы убедить. И убедил. Скоро мы с ним очень подружились.
Кстати, он написал потом две замечательные книги: одну - о судьбе Цандера, родоначальника ракетостроения, вторую - о знаменитом лётчике, генерале Дугласе - дважды Герое Советского Союза Якове Смушкевиче, в которой рассказал о трагической кончине этого легендарного человека, предвосхитившего подвиг Мересьева. Его оклеветали в пору, когда “чистили” Красную армию, репрессировали и расстреляли именно 7 ноября 1941 года - в день Октябрьской революции, в идеалы которой он, конечно же, свято верил. Палачи тех лет были изощрёнными садистами. Забирая Смушкевича из госпиталя, предложили носилки, но руки мерзавцев не коснулись его - он сам пристегнул протезы и на костылях отправился в свой последний трагический путь. Только благодаря огромной популярности Дмитрия Зильмановича в Латвии, эта книга увидела свет (хотя и с купюрами), в переводе на латышский, и лишь в начале перестройки её удалось издать на русском, с восстановленной заключительной главой, где и рассказывается о последнем пути Смушкевича…
Рукопись, которую он оставил мне, была одной из первых литературных работ Дмитрия Яковлевича. Пришлось ему попотеть… и мне вслед за ним. Свою же работу я вынужден был отложить…
А вскоре после того, как его книга уже вышла из печати, Зильманович вдруг, так же без предупреждения и звонка, появился в моей московской квартире.
Он привёз мне огромную, толстенную книгу, выпущенную в Израиле, в то время по определениям советской пропаганды "враждебной империалистической стране, насаждающей сионизм в мире". Называлась она "Евреи — Герои Советского Союза" (может быть, опять же ошибаюсь в точном названии… столько лет прошло).
А дело было так. Зильмановича вызвали в ЦК партии, вручили эту книгу и попросили быстро написать "нашу, советскую" на ту же тему. Быстро! Чтобы враги не могли упрекнуть Советский Союз в… что тут объяснять?! Чтобы доказать всему миру, как ценит евреев советская власть, как их награждает высшими наградами и т.д.
Не по душе мне было всё это. Я испытывал неловкость от этой профанации, от этой игры бесчувственных истуканов на судьбах людей… мне было внутренне стыдно, будто я совершал этот чудовищный подлог… Война унесла столько членов нашей семьи, столько!.. Она нам так переломала всем биографии, она и до сих пор никак не отпускает ни наши тела, ни наши души… а власть так изощрённо и бессовестно притесняла евреев…
Я отказался помогать Дмитрию Яковлевичу писать рецензию на эту книгу и составлять план и заявку на новую, заказанную ЦК… Не одолело меня ни его обаяние, ни его убедительные речи, что это поможет в борьбе с антисемитами, что они увидят, как воевали евреи! В процентном отношении, мол, Герои-евреи на втором месте после русских… Это меня совсем добило…
Статистика, конечно, наука убедительная и полезная, но, очевидно, не для моей раненой души…
А Дмитрий Яковлевич взялся за дело. Власти росчерком пера открыли ему доступ во все архивы, и он нашёл в полтора раза больше Героев, чем приведено в израильской книге, и семнадцать полных кавалеров ордена Славы, и… Он кипел, работал, как каторжный, перерывая горы личных дел, таскал шоколадные наборы помогавшим ему девочкам-архивариусам. Он непрерывно звонил, приезжал, показывал, рассказывал о невероятных подвигах людей, ездил по адресам вдов и потомков погибших… Короче, это мог выдержать только Зильманович!
Но вот, что потрясло меня больше всего в его рассказах. Многие его "персонажи" отказывались категорически от упоминании их имени в книге! Не из скромности, увы, нет. Они не хотели, чтобы люди знали, что они евреи! Звание Героя Советского Союза как бы давало индульгенцию! Герой как бы терял национальность! Он был Героем страны!
Более того, Зильманович судил по законам той страны, против которой фактически затевалась новая книга (именно так: не ради того, про кого она писалась, а против "той" книги!) Мол, мы-то лучше знаем и ценим своих евреев-Героев, а в Израиле, как известно, евреем считается тот, у кого мать еврейка. Но полукровки отказывались от своей принадлежности, а потомки погибших и вовсе слышать об этом не хотели… для них их семейный Герой был козырем в борьбе с определённым образом настроенной властью, и самим лишить себя этого козыря никто не хотел! Вот ведь как…
Зильманович держал в голове десятки имён… Он рассказывал историю за историей, сам поиск стал сюжетом замечательной ненаписанной (к сожалению) книги, количество фамилий нарастало, а книга не увеличивалась в размере — отказ следовал за отказом…
Страх правил страной. И Герои, и их потомки не стыдились, что они боятся!
Я был тогда страшно подавлен.
В поисках героев я помогал иногда Дмитрию Яковлевичу. Например, ездил с ним в Звёздный городок к Георгию Береговому, очень рад был такому знакомству с интереснейшим человеком, он тогда был начальником Звёздного городка. Незадолго до этого в “Правде” появилась статья, в которой я, к своему удивлению, прочитал, что у космонавтов есть такая традиция: собираться у камина и петь любимую песню “Не за огонь люблю костёр, за тесный круг друзей!” Конечно, автор не упоминался, но я-то его хорошо знал, поскольку сам написал эти строки!
Дмитрий Яковлевич принёс Береговому написанное к книге предисловие, поскольку “раскопал”, что многие космонавты — евреи, а вместе с полукровками в те годы он насчитал их больше двадцати!
Береговой искренне (так мне показалось) удивлялся и “подначивал” Зильмановича за такую “проницательность”. Он хорошо знал его ещё с войны: “Ну, Дима!.. А помнишь?..” — вдруг обрывал себя. И дальше шли воспоминания. Фронтовые. Бесконечные. Дорогие сердцу, особенно, когда ими можно поделиться с товарищем, воевавшим рядом…
Толпились офицеры в приёмной, ожидая вызова в кабинет, а мы провели в интересной беседе с Георгием Тимофеевичем целых полтора часа! Он даже за голову схватился! Время пролетело незаметно!.. Но не безрезультатно… Подпись под предисловием стояла. И дата…
“Я ничего не умею, - говорил мне Зильманович. - Только летать! Я ни цен не знаю, ни трудностей “достатать”… - страна, как помним, жила в постоянном дефиците. - Вся жизнь прошла в казарме. Форму выдавали, в столовой кормили, самолёт заправляли и горючим, и боезапасом... Я служил Родине, жил в небе... всё остальное потом... как в песне, помнишь? “Ну, а девочки? А девочки потом!..” Именно так он напевал...
Однажды мы выступали перед офицерским составом какой-то очень большой воинской части под Москвой... Дмитрий Яковлевич часто приглашал меня с собой “для разбавки” — стихи почитать, поговорить о песнях…
Поднялся молоденький лейтенант: “Дмитрий Яковлевич, а за что вы получили Героя Чехословакии?”. Вроде ординарный вопрос, который часто задавали… А тут Зильманович вдруг густо покраснел, жилы на шее вздулись, я видел, как сжались его кулаки и глаза неожиданно (больше ни разу не видел) наполнились слезами. Хриплым голосом он тихо проговорил: “За то, что сделал в войну триста двадцать шесть боевых вылетов и остался жив…” Я знаю по его рассказам, что он чуть не погиб 28 мая 45-го во время бомбёжки не подчинившегося капитуляции гарнизона Нассау, где засела большая группировка фашистов…
Я нарушаю хронологию, но дело не в ней — аналогичный рассказ я слышал от дважды Героя Советского Союза, лётчика штурмовой авиации, Талгата Бегельдинова. Он по заданию командования искал подходящий аэродром для передислокации. Происходило это уже после 9 мая. Обнаружил с воздуха подходящую площадку, приземлился, чтобы осмотреть, и… извините, “по нужде” отправился в некий большой сарай на краю поля. Там он в беспомощном положении услышал сзади некое шевеление и шорох… как оказалось в темноте, в глубине прятались не успевшие сдаться немецкие солдаты. Их было несколько десятков! И Бегельдинов с табельным оружием лётчика — пистолетом, сумел построить, обезоружить и сдать их вызванным по рации пехотинцам.
Не так начинался его путь боевого лётчика в конце сорок второго года.
Он, курсант Саратовской школы военных лётчиков, писал, как и все остальные, рапорты с просьбой отправить на фронт! Но ждать пришлось долго, осваивал новую технику - штурмовик ИЛ-2, о котором говорил самыми возвышенными торжественными словами - в любви ему признавался. Почитайте его замечательную документальную повесть “Пике в бессмертие”, вышедшую в Казахстане, совсем недавно — в 2000 году.
Прибыл Бегельдинов в авиадивизию, которой командовал прославленный летчик Герой Советского Союза Николай Каманин. Но не всё получилось гладко и красиво. Майор, командир эскадрильи, в которую определили молодого лётчика, откровенно сказал, что татары ему не нужны (для него все люди с раскосыми глазами были татарами), потому что они предатели. Об этом кричали газеты. Некоторые эпизоды жизни легендарного человека, лётчика Бегельдинова, перекочевали в мой рассказ, там изменены имена… это же не документальный очерк, а художественное произведение… Но имя главного Героя, именно с большой буквы, я не изменил. Публично Талгат Якубекович не обо всём рассказывает, иногда по-другому… Может, ещё не пришло время истинной правды на ту землю, не берусь утверждать. Но я с чужих слов никогда ничего не пишу, мой источник - он сам, Талгат Бегельдинов, и поныне живущий в Казахстане. Благодарение Всевышнему, что заметил его трудную героическую жизнь и одарил самой высокой наградой — долголетием…
Познакомились мы с ним неожиданно, или случайно в городе Фрунзе, потом ставшем Бишкеком, и, наконец, теперь обретшем истинное своё имя Бишкек. Я прилетел туда на Всесоюзный слёт школьников почётным гостем за свои песни, которые пели ребята. Самолёт опоздал. Машина меня уже не встречала. Я добрался до города, бросил вещи, конечно, как оказалось потом, не в той гостинице, где должен был жить, и сразу побежал на стадион, где происходило торжественное открытие. Вот там, на трибуне и познакомился с другими почётными гостями, когда их представляли: Талгатом Бегельдиновым и лётчиком-испытателем Герой Советского Союза Владимир Коккинаки!
Ради того, чтобы с такими легендарными людьми познакомиться, стоило лететь хоть куда! Бегельдинов быстрый, маленького роста, складный с раскосыми глазами - “живчик”, тут же выяснил, почему я опоздал, почему меня не встретила машина, почему живу не там и т.д. Где-то достал шофера, поехал со мной за вещами — всего-то одна сумка на плече, выяснил, что я не завтракал и потащил в буфет в роскошной гостинице с необъятными номерами, где мы теперь вместе жили… Ох, и умели пускать пыль в глаза власти! Слёт-то всесоюзный!
В буфете уже ждал Коккинаки. Было рано, есть было нечего, а выпить… “Остограмимся!” — сказал Бегельдинов. Я даже не сразу понял смысл слова… Выбор напитков был фантастический! Киргизский крепчайший бальзам, густой, тёмно-бурый настоянный на 48 горных травах, шампанское и ананасовый сок. Но главное не что, а с кем… Через полчаса Бегельдинов взял меня за плечо: “Пойдём, сфотографируемся. Тут не далеко...”.
Мы завернули за угол и подошли к бронзовому бюсту Бегельдинову, какие устанавливали на родине всех дважды Героев… А он хоть и родился в чистом поле под открытым небом, здесь рос, закончил школу, первый раз влюбился, начал свой путь в авиацию… Так и стоим на фото по разные стороны памятника, глядя друг на друга.
Жил он теперь в другой республике, уже не летал, строил аэродромы, как профессиональный дипломированный строитель, занимал разные высокие должности. Киргизия не приветила его, как и тот майор - по той же причине, хотя о дружбе народов говорили постоянно. Мне резонно возразят, что на фронте не спрашивали, кто есть кто (хотя не стоит обобщать - как видите, не всегда), но чиновник - это другой фронт. А “та” война давно закончилась… Была в его душе затаённая обида, и только иногда он проговаривался. Бывал иногда у меня дома, мы любили посидеть на привычной к гостям московской кухне… Тогда он много рассказывал о прошлом. Он много читал, много знал, но любимая тема была о лётчиках.
Михаил САДОВСКИЙ
Фото из личного архива автора
(Окончание следует)