«EvM» №15(335) 6 мая 2005 года.

23. ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОИСКА
Рувен Евилевич, в годы Великой Отечественной войны лейтенант-сапер, после тяжелого ранения ослеп и оглох. Но не сдался. Окончил институт, работал в Куйбышеве учителем, создал и возглавил многочисленный отряд следопытов. Пишет стихи и прозу. Издал 11 книг. Удостоен медали Всемирного Совета мира, лауреат Всеизраильского литературного конкурса «Победа века».
Три десятилетия из сорока лет моей педагогической работы в куйбышевском городском Дворце пионеров и школьников я возглавлял движение красных следопытов. Свой штаб мы назвали «Десант». Это действительно был десант в героическое прошлое волжан.
О работе юных следопытов я рассказывал на страницах областной газеты «Волжская коммуна». Написал несколько книг о непростых человеческих судьбах. Ко мне часто приходили незнакомые люди, не теряющие надежды узнать что-нибудь о судьбе своих родных, следы которых затерялись на дорогах страшной войны. Помню, в конце 60-х пришла и приехавшая из Саратова Анна Львовна.
В те годы у меня еще немножко сохранялось зрение в одном глазу – врачи называли это микрозрением. Черты лица я разглядеть не мог, но как-то воспринимал внешний облик собеседника. Анна Львовна была высокого роста и по-девичьи стройной наперекор своим немолодым уже годам. И еще я сумел разглядеть ее огромные черные глаза и уловил тонкий аромат духов. С первых слов я сразу почувствовал ее интеллигентность, даже аристократизм.
В Куйбышев она приехала к своей давней подруге – Рите. Их сблизила схожесть судеб: обе еще до войны овдовели – пережили гибель репрессированных мужей, обе потеряли на войне единственных сыновей. Анну Львовну все послевоенные годы не оставляла надежда узнать, как погиб и где похоронен ее Саша, но все попытки оказывались безуспешными. Рита рассказала Анне Львовне о «десантниках» и посоветовала ей обратиться ко мне.
В 1939 году ее сын сержант Александр Гурин участвовал в боях на реке Халхин-Гол, был награжден медалью «За отвагу». Должен был вот-вот демобилизоваться, но тут началась война с гитлеровской Германией. Вскоре их часть перебросили на Западный фронт. В письмах к матери всегда успокаивал ее: «Не волнуйся, мамуля, я заговоренный, никакая пуля меня не возьмет». И вдруг письма перестали приходить, и куда бы она потом ни посылала запросы, не получала в ответ ничего вразумительного. И только перед самым окончанием войны нежданно-негаданно пришло письмо из Новосибирска от незнакомого человека, который даже не сообщил свою фамилию, назвавшись Владимиром П., и обратного адреса не указал.
Анна Львовна протянула мне несколько тетрадных листков, полученных четверть века назад. Владимир П. сообщал, что воевал вместе с Александром Гуриным в... штрафной роте. Сам он перед войной был осужден, и в июне 1941 года находился в знаменитом Александровском централе. Узнав о германском нападении, попросился на фронт, чтобы искупить свою вину. Теперь с темным прошлым покончено навсегда, и главную роль в этом сыграл Саша Гурин. Он в штрафной роте был «белой вороной» – не пил, не курил, не сквернословил. Народ в подразделении был отчаянный, и другого заклевали бы вконец, но Саша выделялся силой и бесстрашием. «Мы очень с ним подружились, - продолжал автор письма. – Вместе ходили в разведку. Однажды напоролись на немцев. Забросали фрицев гранатами и дали очереди из автоматов. Автоматы у нас были немецкие, трофейные, добытые в боях». В этой стычке Владимир был ранен в ногу, и Саша вынес его на себе. Владимира отправили в госпиталь, и о дальнейшей судьбе Саши ему не известно. Еще он вспомнил, что в солдатском медальоне у Саши, кроме сведений о нем самом, хранилась фотография матери.
Я уже имел большой опыт поиска, и вскоре, несмотря на скудность сведений, отыскал автора письма – Владимира Ивановича Попова. Между нами завязалась переписка, и я узнал, как Александр Гурин стал штрафником. Командир его пулеметного взвода в стрелковом полку был явно с садистскими наклонностями. От него доставалось всем, но особенно он издевался над восемнадцатилетним новобранцем – подносчиком патронов. Как-то раз младший лейтенант, в очередной раз придравшись к какой-то мелочи, стал на глазах у других бойцов избивать его. Саша вступился за парнишку, комвзвода схватился за пистолет... В завязавшейся драке Саша так отделал командира, что тот попал в госпиталь, а «победитель» - в штрафную роту.
Владимир Попов по моей просьбе разыскал нескольких однополчан и узнал от них, что в одной из ожесточенных схваток с противником где-то в Ивано-Франковской области Александр Гурин погиб. В конце концов, через облвоенкомат мне удалось выяснить, где он похоронен, и Анна Львовна отправилась на могилу сына. Она сфотографировала обелиск на братской могиле, и, вернувшись в Саратов, заказала миниатюрные копии обелиска. Один экземпляр с помещенной под стеклом фотографией сына она привезла мне в подарок. И, как близкому человеку, рассказала необычную историю своей жизни. Своей и своего сына.
Аня была третьим, младшим ребенком в семье удачливого коммерсанта Льва Семеновича Гуревича. Просторная, со вкусом обставленная квартира в Санкт-Петербурге, рояль, богатая библиотека. Старший брат Яков в Первую мировую войну был мобилизован в действующую армию и погиб. Второй брат, Семен, уже в годы советской власти был крупным инженером. В 1937 году его арестовали, обвинили во вредительстве и расстреляли.
Аня Гуревич училась в женской гимназии и всегда была первой ученицей. Она знала французский, немецкий языки и латынь, играла на фортепиано. Перед выпуском классная дама при всех объявила, что Аня представлена к золотой медали, и по этому поводу к выпускному вечеру ей сшили шикарное платье. Но когда директриса вручала ей аттестат, о медали даже не обмолвилась. Потрясенная Аня сразу же убежала из гимназии и брела, куда глаза глядят, не зная, что она скажет дома. Машинально переходя дорогу, она вдруг увидела прямо перед собой лошадиную морду, и тут же упала, сбитая с ног. Из пролетки выскочил мужчина в светлом костюме, поднял ее на руки, усадил на сиденье. Она была в полуобморочном состоянии, не понимала, куда и зачем ее везут. Они оказались в какой-то комнате, незнакомец уложил ее на диван, уговорил выпить вино - до этого случая она ничего не пробовала, кроме сладкой наливки. Все последующее происходило с нею, как будто во сне...
Потом незнакомец спросил адрес, и на извозчике отвез ее домой. Родителям он рассказал об уличном происшествии, а об остальном, конечно, умолчал. Отец, присмотревшись к «спасителю» дочери, неожиданно поклонился ему и обратился со словами: «Чем я могу отблагодарить вас, Ваше высочество?» Тот отмахнулся и принялся рассматривать книжные полки. Взяв один том, с удивлением спросил: «Откуда у вас моя книга, да еще и в переводе на французский?» Когда незнакомец ушел, я узнала, что судьба свела меня с Великим князем Николаем Михайловичем Романовым – двоюродным дядей царя, картежником, ловеласом и в то же время ученым с мировым именем, которого за труд об эпохе царствования Александра I избрали членом французской Академии наук. Это была та самая книга, которую родственник государя-императора обнаружил на книжной полке у еврейского коммерсанта Льва Гуревича.
В тогдашнем петербургском обществе только и было разговоров, что об убийстве Гришки Распутина и о Бимбо – такова была придворная кличка Великого князя Николая Михайловича. Бимбо не скрывал ненависти к Распутину и его покровительнице – императрице, открыто презирал бездарного самодержца Николая II. Он предрекал поражение России в войне и винил в этом императорское окружение.
- Эта случайная встреча, - продолжает свой рассказ Анна Львовна, - была первой и последней, но она перевернула всю мою жизнь. В отличие от многих моих гимназических подруг, я была наивной и совершенно не осведомленной в вопросах интимных отношений. Я не сразу заметила перемены в организме, а, заметив, сразу не придала этому значения... Хватилась лишь, когда уже не было сомнений, что я беременна, и предпринимать что-либо было поздно. Поделиться было не с кем, и я до сих пор не понимаю, как тогда не сошла с ума.
На мое счастье, меня на лето отправили во Львов к тете Фане, сестре моей мамы. Тетя Фаня была искусной портнихой и обшивала самых знатных городских дам. Одинокая бездетная вдова, она очень любила меня. Я поделилась с нею своей бедой, и тетя Фаня придумала выход: пожаловавшись моим родителям, что она очень плохо себя чувствует, упросила их разрешить мне остаться с нею на осень и зиму. В марте семнадцатого года я родила сына. Назвала его Александром, а когда служащая при регистрации спросила имя отца, машинально выпалила: «Николай».
Сашенька рос очень живым ребенком, внешностью очень походил на меня – блондин с большими черными глазами. Мы так и остались жить во Львове, а в 1923 году, в доме у тети Фани появился родственник ее покойного мужа Михаил Давыдович Гурин. Геолог по специальности, он устроился на работу в какую-то контору, часто приходил к нам в гости и всегда приносил какие-нибудь подарки всем. Особенно малышу. Сашенька как-то сразу потянулся к нему, они часами играли. И вот однажды Саша сказал мне: «Мама, я хочу, чтобы дядя Миша был моим папой». Не скрою, я тоже этого хотела. В 1926 году мы поженились, он усыновил Сашеньку, и мой сын стал Александром Михайловичем Гуриным. Потом Михаил получил назначение в Саратов, а в 1938 году мужа постигла та же участь, что и моего брата Семена, и больше мы никогда его не видели.
Александру был тогда уже 21 год. Широкоплечий богатырь, 192 сантиметра ростом, он был отличным спортсменом. Уступая моим просьбам, поступил в медицинский. Вместе со своим школьным другом Абрамом Шапиро. У Абраши была типично еврейская внешность, к тому же он картавил. А вот Сашу называли «евреем по ошибке»: обладая вполне «нордической» внешностью, он считал себя евреем и не скрывал этого. Он никогда не терпел антисемитских выходок или высказываний. За это и пострадал.
Институтские занятия по пресловутому «научному коммунизму» вел отъявленный антисемит, избравший мишенью своих насмешек Абрашу Шапиро. Саша какое-то время сдерживался, но, в конце концов, не выдержал и потребовал, чтобы «педагог» извинился. У того от ярости даже выступила пена на губах. Указав рукой на дверь, он прошипел: «Вон из аудитории!». Сжав эту руку в своей могучей ладони, Саша вышвырнул мерзавца в коридор. Антисемит больше в институте не появлялся, а Александра... исключили из института. Потом – армия, Халхин-Гол и Западный фронт, где Саша второй раз в жизни был наказан за принципиальность, нетерпимость к подлости и унижению человеческого достоинства. Но это второе наказание было равносильно смертному приговору: немногим штрафникам довелось дожить до конца войны.
Рувен ЕВИЛЕВИЧ,
Бет-Шемеш, Израиль
От редакции: История и в самом деле необычная. В завершение ее добавим, что по требованию императрицы Николай II выдворил Бимбо из столицы. Февральская революция вернула Николая Михайловича в Петроград, а после октябрьского переворота он был арестован, содержался в вологодской тюрьме, потом переправлен в Петроград. Российская Академия наук обратилась в Совнарком с ходатайством об освобождении всемирно известного ученого-историка и убежденного антимонархиста. С такой же просьбой обратился непосредственно к «самому человечному человеку» Максим Горький. Тщетно. 24 января 1919 года его расстреляли в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.